Заглядывая в неспящие окна домов и машин, фиксируешь – щёлк! – получетверти и в одну треть повороты, ужимки, улыбки, наклоны, взмахи, прыжки – всего какие-то десятичные и миллиметровые мгновения.

Они остаются в памяти застывшими карточками-клеточками, визитками незнакомых людей. Точнее людей и не-только-людей (кроме них – ого! – сколько всех остальных), кого больше никогда (страшно подумать) не увидишь.

Скажем, ты поворачиваешься как раз в тот момент, когда кто-то зевает. И вот он щурится от такой вселенской сладости и наслаждения, словно кровь прибывает к низу живота, даже слезы выступают на глазах; или вот только-только начал зевать, застыв на секунду в гримасе оперного тенора-практиканта. Он, тенор, «просто» зевнул, почти секретно. Но ведь даже не узнает бедняга, ни на получетверть, ни на одну треть мысли не заподозрит, что отныне в твоей картотеке вибрирующих существ он – человек-неловкий-зевок-смешной шарф. И это твое бескомпромиссное суждение опровергнуть у него нет больше абсолютно никакой возможности.

Представить только, какой могла бы быть обратная ситуация: телефон настойчиво звонит, и встревоженный голос тенора-практиканта, так неосмотрительно зевнувшего на глазах у лукавого шизофреника в темном седане, то угрожающе, то умоляюще просит исключить его из злосчастной картотеки. Мол, не повторится больше, не обессудьте. С кем не бывает.

А кому-то все равно: «Вот Вам карточка, барышня, держите! Еще – пожалуйста, давайте в таком вот ракурсе, у Вас вроде бы нет еще такой… или завалялась? Нет? Ну проверьте! Если нет, добавьте».

***

И здания, говорят, чем старше, тем красивее.

***

И сколько таких картотек, где мы и одновременно не-мы. Не-мы, поскольку мы – это только в зеркале (причем, не с самого утра) или по внутреннему самоощущению. Сплошь принцы и принцессы.